Оранжевая визуальная революция  Визуальная политика: эскалация дизайна и эскалация власти

Версия для печати

Сфера «креативных интересов» дизайнеров чрезвычайно обширна и затрагивает самые разные аспекты современной культуры. Поиски вдохновения, потребность в расширении коммуникации выводят дизайнера в самые неожиданные сферы коммуникативного и личного опыта. Дизайн играет ключевую роль в современной семиосфере, но политикой до сих пор практически не был востребован.

Тем не менее, современная политика требует все больше перцептуальных вложений для обоснования своего права на власть. Пластическая хирургия и имиджи заменяют старые символы и знаки отличия в высших слоях общества. Так происходит «сексуализация»¹⁾ современной политики, процесс, означающий, по Бодрийяру, что критерием выбора политика становятся не его умственные способности или личные качества, а внешний вид. Это означает, что политикам не обойтись без дизайнеров, которые прочнее всех интегрированы в современные знаковые и человеческие коммуникации. Впрочем, вследствие традиции модернизма нам еще отводится подчиненная роль.

Возможно, политическим лидерам стоит задуматься и начать разрабатывать государственные фирменные стили не только в виде формы для спортсменов к очередным олимпийским играм или временных декораций к праздникам; возможно, стоит научиться доверять дизайнерам?

Современная экономика и система отношений строятся все более по сетевому принципу, и это также означает, что для создания интерфейсов этих глобальных сетей также нужны дизайнеры. При условии, что дизайн сам осознает себя активной силой.

Как бы нам того ни хотелось, но в будущем дизайну уже не удастся повторить успех модернизма и его функционалистского дискурса ²⁾.

Модернизм никогда не позволял себе свободного и самостоятельного обращения в системе — наоборот, теоретики модернизма всегда желали видеть дизайн под флагом какой-нибудь всемирной организации, например ООН, о чем, в числе прочих, так мечтает Виктор Папанек ³⁾.

Происходящие глобальные процессы радикальной трансформации социальной, политической и экзистенциальной картины мира не оставляют места для компромиссов.

Эти изменения все отчетливее, и вместе с ними все ожесточеннее борьба за лидерство — или, если быть более откровенным, за достойную культурную смерть в грядущей коммуникации. Эти трансформации могут изменить саму сущность власти и дизайна.

Оранжевая революция — урок для всего визуального искусства, наглядно иллюстрирующий, какую роль оно приобретает сегодня.

Оранжевый цвет стал удачным элементом всего фирменного стиля политического движения благодаря своей дизайн-насыщенности.

С точки зрения визуальной политики, постмодернизм не является тотальным стилем — это, скорее, состояние, а вернее, плацдарм для перегруппировки и культурного наступления...

Старые символы власти в состоянии постиндустриального общества, постистории, постмодернизма и постнеклассической культуры — в этом отнюдь не случайном сочетании и ситуации — функционируют наравне с любыми другими образами и знаками. Их привилегии утрачены, грань между «высоким» и «низким» стирается не только в культуре и искусстве. Старым знакам все больше не на кого и не на что опираться — ни на элитарное, ни на массовое... Симулякры «создаются» сверху.

Без модернизации старые символы не смогут продолжать существование и развитие в меняющейся реальности. Вне нового визуального дискурса государственные знаки обречены на растрату знаковой стоимости — её не спасут даже значения, которые мы в эти знаки вкладываем. Проникновение и переосмысление в значение, разрушающие его иерархическую оболочку, означают, что культурная революция выходит из замкнутого цикла творческой эволюции и меняет власть.

Оранжевая революция — пример, пусть и вульгарной, визуальной политики, которая впервые была использована не только в качестве приложения к грамматической доктрине, но от количественного заполнения риторических пустот (красная революция) сумела создать мощную многомерную визуальную трансгрессию, сознательно противопоставленную официальным знакам.

Знак — это не только апогей товара, это и апогей власти, поэтому расширение программы фирменного стиля, как и закономерное расширение дизайна, означает наступление исторической и экзистенциальной революции во всех сферах, связанных в единую коммуникацию. Сегодня мы являемся свидетелями исхода фирменного стиля за границы модернизма.

От представителей левой мысли типа Герберта Маркузе до антиглобалистов наподобие Наоми Кляйн можно проследить вектор динамики недовольства Системой, эволюционирующий от социального к перцептуальному. Эпохальное перерождение «металлургического общества» в «семиургическое»⁴⁾ означает конец политики в ее классическом виде.

Символы, образы, знаки власти должны стать любимыми объектами дизайна, чтобы появилась возможность проводить визуальную политику и быть способным противостоять любым коммуникативным вызовам современной истории.

Человека уже нельзя заставить «слушать власть», его можно только вовлечь в визуальный акт «потребления» власти. Власть должна быть визуально транспарентной.

Но все-таки, почему современная система, несмотря на явные внутренние противоречия, — устойчива? Отчасти ее стабилизирует корпоративный сектор, который активно осваивает культуру (и тут подозрения антиглобалистов в целом оказываются верными). Потенциальный взрыв недовольства смягчается, например, периодическим редизайном знаков, стилей и интерфейсов. Редизайн как факт модернизации, интерпретации знака, своеобразной игры снимает раздражение от его бесконечной власти. Такой знак уже не статичен и не замкнут в самом себе, при этом вполне сохраняет преемственность, респектабельность и контроль.

Дизайн становится частью политики. Государства будущего станут использовать дизайн не только для решения внутренних производственных и экономических задач, но прежде всего в качестве внешней защиты, как основу национальной и государственной идентичности и безопасности.

Дизайн, таким образом, вовлекается в Историю! А это означает расширение дизайна до уровня человеческой, субъективной коммуникации, провоцирующее новый мгновенный и неизбежный вызов, решить который невозможно, не пройдя кризис роста…

Такая перспектива кажется преждевременной? Благонадежному дизайнеру нельзя даже помышлять о подобном?

Стоит ли питать иллюзии о том, что старые институты дизайна сохранятся в прежнем виде?

Но дизайн уже стал производительной силой экономики и вторгся в жизнь на всех уровнях… Вещи и информация циркулируют (как прямая коммуникация и меновая стоимость) благодаря дизайну, и все чаще только благодаря дизайну (мир потребления). Даже внутренние противоречия дизайна, его семиотической функциональной модели не способны остановить эту динамику.

Сила воздействия дизайна заставляет использовать его не только в качестве одноразового политического проекта, но осознать его прежде всего как состояние новой реальности и базовых принципов ее существования. Так дизайн расшифровывает политику.

В эпоху постмодернизма дизайн становится той действенной силой реальности, о которой втайне мечтала вся эстетическая мысль на всем протяжении истории искусства.

В борьбе за имидж и визуальное представление государство вынуждено будет опираться на новое визуальное искусство. Чтобы существовать, современные политические и государственные режимы должны отказаться от модернизма и традиционного искусства во имя новой визуальной культуры.

То, что произошло в корпоративном секторе, а именно невозможность функционирования вне визуального фирменного стиля и дизайна, происходит теперь с целыми континентами.

Это свидетельствует о зрелости нашей визуальной культуры, но ничего не говорит о готовности к такому гиперскачку...

Угроза оранжевой революции актуальна для всех стран, где не будет проводиться эффективной и ясной визуальной и культурной политики и модернизации.

Почему подобная модель не применялась на мировом и особенно постсоветском пространстве до 2004 года, хотя ресурсы политических движений позволяют использовать самый широкий спектр креативной, аналитической и дизайнерской мысли? Потому, что политики до сих пор рассматривают визуальный стиль своих партий как нагрузку к политическому процессу, которую они охотно бы скинули, придя к власти. Они не осознают визуальный стиль в качестве программы и технологии истории…

Конечно, государственные знаки украинской государственности были относительно легким материалом для визуальной революции, так как уже были нестабильны в историческом и семантическом отношении. Но оранжевая визуальная революция вскрыла механизм и саму возможность визуальной политики.

Визуальное вовлечение в знаки власти вызывает у власти страх, потому что визуальная транскрипция знака означает и возможность его свободной интерпретации. Логоцентрическая модель стремится быть неподвижной, приобретая качества морали и структуру императива поведения.

Но подобная модель была эффективна в условиях, когда сакральность символов власти была неоспорима и естественна. В условиях десакрализации и демократизации власти (даже внешней — что только усиливает процесс необратимости) сложившиеся установки перестают действовать.

Государственная универсальная визуальная стратегия сегодня в принципе мало чем отличается от средневековой. Основой идентификации власти — ее визуальными маркерами и кодами — служат те же системы и фигуры, которые вряд ли бы вызывали принципиальное затруднение в декодировании у владык прошлого и их подданных. Образы и символы государственной власти основаны на вербальной системе ценностей.

Но от глубокого онтологического символизма осталась лишь иерархичность и шум вторичных означаемых, копий знаков, знаков знаков или знаков символов… Такая система заботится больше о статусе, чем об образе.

Качество графики феодальных (или региональных) гербов не имеет для них особого значения и не может иметь сколько-нибудь серьезных для них последствий. Государственные знаки, знаки отличия никогда еще не сталкивались с возможностью визуальной катастрофы.

Знаки власти — государственный герб, эмблемы министерств, региональные знаки, национальные цвета — приводятся к ситуации, когда их нельзя истолковывать, интерпретировать, свободно использовать... Старые знаки боятся кодирования, хотя сами они уже давно декодированы и десакрализированы. Власть пытается сделать их застывшими значениями. Такова ее психологическая установка на достоверность знака, а вернее, его суперобъективность.

Стратегия уклонения или игнорирования визуального вызова, характерная для психологии вербального человека, обрекала государственный имидж на коммуникативное бесчувствие и политическую слепоту.

Само понятие «официального» принуждает к грамматической сухости и линейности, отчуждает государственные символы от семиосферы и реального перцепта ⁵⁾.

Государственные знаки без визуальной модернизации будут вызывать отторжение и пассивность. И эта негативная тенденция только усилится с развитием новейшей визуальной и знаковой среды. Иными словами, ни автократия, ни демократия не могут противостоять революции семиосферы старыми средствами.

Феномен современной власти, как и феномен борьбы за нее, определяется глобальными социальными и коммуникативными изменениями: новые методы политической борьбы — не только лишь обновление технологий: они исходят из самой сердцевины формирующейся эпистемы. Как замечают новейшие нетократы: «Когда аристократия передала эстафету реальной власти в руки буржуазии, формально это выглядело как положительный переход от абсолютной монархии к парламентской системе прямых выборов. При этом никогда не происходит непосредственной исторической встречи "низших" классов двух парадигм, прежней и новой. Отчасти потому, что из прежнего, порабощенного, класса формируется новый, господствующий, отчасти потому, что у них нет точек соприкосновения, так как они никоим образом не вступают в конфликт друг с другом! Все указывает на схожесть этих явлений и при переходе от капитализма к информационному обществу»⁶⁾.

Но, возможно, этой мягкой эстафете приходит конец? Старые знаки нельзя сохранить в прежнем качестве. Перелом слишком глубок, и открытой культурной конфронтации избежать не получится? И новый вызов следует ожидать не из социальной или экономической сферы, а из области визуального восприятия?

Прямое противостояние знаковых систем, моделей и матриц определяет реальность. Визуальная революция в культурном и коммуникативном отношении имеет намного более важное значение, чем ее детали и подробности, которые скоро будут забыты.

И хотя визуальную этимологию оранжевой революции большинство политтехнологов и аналитиков определят как звездно-полосатую, для нас важен сам культурный механизм коммуникативного воздействия на людей, получивших мощнейший визуальный импульс и ответивших фанатичной преданностью оранжевому представлению.

Когда власть начинает отстраняться от действительности, пребывая в нарциссическом трансе от собственной респектабельности и привилегий, она теряет контроль над ситуацией и интерфейсом. Происходит крайне опасное и взрывное расслоение политических, социальных и экзистенциальных матриц реальности. Попытка же семантически — насильственно — преодолеть такое расслоение и отчуждение приводит к недоверию и краху...

Теперь новые и старые знаковые системы сошлись лицом к лицу; мировые войны закончились, в условиях гиперреальности возможны только гладиаторские представления...

Украина была достаточно легким полигоном для испытания визуальной трансгрессии в действии: знаки украинской государственности были нестабильны. Но надеяться на одну историческую устойчивость и семантическую стабильность было бы ошибочно. Это означает непонимание механизмов и силовых полей современной коммуникации — и исторической ситуации, — в котором оказалось постиндустриальное общество в постистории.!

¹⁾ Оранжевая революция, без сомнения, имела сексуальное алиби, она подчеркивала свою сексуальность, тогда как официальная власть была асексуальна. Современные политики пытаются «омолодиться», но это происходит у них нарративно, они боятся стать знаком. В условиях недостаточной погруженности в семиосферу и гиперреальность, вследствие сильного общественного расслоения это часто играет негативную роль, так как политики воспринимаются иронически.
²⁾ В модернизме все объекты были разделены на функциональные и нефункциональные. Последним была отведена роль арт-объектов. Таким образом было нейтрализовано их коммуникативное участие, так как полностью уничтожить их не позволяла либеральная политическая модель развития западного искусства.
³⁾ См. очень показательную книгу В. Папанека «Дизайн для реального мира» (М., 2004), наглядно демонстрирующую ту роль и функцию, которую видит в дизайне модернистская психология.
⁴⁾ Жан Бодрийяр. К критике политической экономии знака. М., 2003. С. 206.
⁵⁾ Сегодня «покупатель является не только потребителем продукта, но и компонентом общей композиции функционирования знака» (Товарный знак. С. 36). Эта модель достаточно универсальна для того, чтобы служить пониманию внутренней логики новой публичной политики. Гербовая модель исключает потребителя и зрителя как активного соучастника знака.
⁶⁾ А. Бард, Я. Зоденквист. Нетократия. 2004. С. 63.Павел Родькин. Оранжевая визуальная революция. М., 2005. С. 17—22.

Павел Родькин. Оранжевая визуальная революция. М., 2005. С. 28—37.

Вернуться в содержание...

Проблемное поле:

Визуальная политика от Путина до Медведева: надежды и перспективы	Визуальная политика эпохи Путина
Индекс уязвимости — нефтегазовые бренды России 2010	Оранжевые технологии на службу Отечеству (к вопросу о «синих ведерках»)
Национальный брендинг на постсоветском пространстве	Паспорт и национальный бренд
Городской брендинг в Чехии	Территориальный ребрендинг
Мельбурнский прорыв	Фирменный стиль полиции Голландии — в помощь ребрендингу милиции
Брендинг спорных территорий (косовский прецедент)	Дизайнеры о типографике

Авторский мастер-класс: Территориальный брендинг в современном коммуникативном процессе

© Любое использование материалов без согласия автора не допускается.
При использовании материалов сайта соблюдение авторства и ссылка на prdesign.ru — обязательны.
© (2003—2010) Павел Родькин