Экзистенциальные интерфейсы  Техносолипсизм (от массовой культуры к индивидуальным коммуникациям)

Версия для печати

Идея всеобщего образования и последующая концепция всеобщей доступности информации сделали доступными передовые виды средств коммуникации широким массам. Массовое производство в постиндустриальную эпоху оставило весьма заметное наследство в виде так называемой массовой культуры. Массовая культура только сейчас, в эпоху семиургии, начинает приобретать осмысленный и законченный вид. Ее основой является не массовое производство как таковое, а массовая коммуникация. Поэтому распространяется она не cтолько в качестве конкретного товара, сколько в виде синергии знака.

Массовая культура — очень существенное и важное явление современности, которое подходит к эпохе собственного золотого века. Таков фактический вектор развития современной цивилизации, не зависящий больше от наших оценок. Эти разнообразные и противоположные оценки до сих пор превалируют в понимании феномена массовой культуры.

На самом деле важен вопрос не о том, положительна или отрицательна массовая культура и ее воздействие, а о том, что будет после ее максимального расцвета, который, следует признать, предопределен по логике исторического развития?

Современная ситуация представляется в целом двоякой: «При всей разнице наших органов мы потребляем примерно одинаковую пищу, подвергаемся воздействию стандартного набора лекарств, мы смотрим одинаковые телепередачи, читаем одни и те же газеты и книги и тем не менее считаем себя автономными индивидами, добившимися значительной степени эмансипации. И наоборот, наши предки, включенные в сравнительно небольшие объединения, не ощущали себя индивидуалистами».¹⁾

Проблема массовой культуры неотделима от проблемы индивидуализма и в конечном счете от проблемы субъекта, уже лишенной единства и неоднозначной в эпоху классической философии. В социальном отношении она выразилась, в частности, в кризисе гуманизма. То же происходит в искусстве, как описывает этот процесс Акилле Бонито Олива: «Инерция повседневности, внедряясь в сферу искусства, предполагает, как кажется, и инертность субъекта, создателя произведения. Так художник устанавливает стиль своих отношений с окружающим миром, между собственным экспрессивным потенциалом и количественной динамикой окружающей реальности. В этой фазе художник, как всегда прилагающий гиперреалистические усилия к тому, чтобы создать язык, отвечающий его собственному наличному присутствию, склоняется к созданию произведений, реализующихся через объект. В результате возникает суперобъективность субъекта, самообнаружение имперсонального стиля, способного вести диалог с другими субъектами системы искусства и социальным окружением на волне той же длины».²⁾

Современная массовая культура не способна решить эти проблемы. Ее триумф является не концептуальным решением, а скорее торжеством одной произвольной диалектической крайности над другой.

Массовая культура и массовые коммуникации исчерпывают свои возможности. Более радикальную позицию по отношению к масс-медиа занимает Бодрийяр, который указывает: «Главной характеристикой масс-медиа является то, что они представляются неким «антимедиатором», что они не транзитивны, что они производят не-коммуникацию — если только мы согласимся определять коммуникацию как обмен, как пространство взаимности слова и ответа, то есть как ответственность, но не как психологическую или моральную ответственность, а как личную взаимосвязь в обмене. Иначе говоря, если мы определим коммуникацию в качестве чего-то, отличного от простой передачи/приема информации, пусть даже и обратимой в feed-back. Итак, вся современная архитектура медиа основывается на следующем определении: они суть то, что всегда запрещает ответ, что делает невозможным любой процесс обмена (если только он не примет форму симуляции ответа, включенную в процесс передачи, что ни в коем случае не меняет односторонность коммуникации). Вот в чем заключается их подлинная абстрактность».³⁾

Недовольство, критика массовой культуры и антиглобалистское движение (абстрагируясь от политической мишуры) — все это симптомы неудовлетворенности коммуникацией, страх перед будущим.

Изначально современные масс-медиа были ориентированы на широкую аудиторию, то есть на всех. Однако уже с 60-х годов ХХ века начинается активное проявление различных субкультур. Масс-медиа приобретают дифференцированный характер и начинают рассматриваться, образуя свое послание, применительно к каждой новой субкультурной группе. Но путь субкультурного деления в основе своей ущербен для большой культуры, а также по определению не может быть общим принципом создания и перераспределения глобальной информации.

Массовая культура если и не пытается предложить компромисс, то старается смягчить складывающееся в данной ситуации негативное положение субъекта. Всевозможные приемы, обращающиеся как бы напрямую к человеку, эмулирующие личное пространство и подчеркивающие адресность послания, не случайно так распространены в рекламе, ведь массовая коммуникация не умеет и не желает принимать индивидуальный ответ, но она пытается сымитировать «индивидуальный» вызов: «вы наш самый важный и дорогой клиент!» Не случайно поэтому и ощущение назревающих перемен, как провидчески замечает Джордж Гилдер: «Средства массовой информации перестают быть массово производимой и массово потребляемой продукцией, а станут бесконечным торжеством своеобразия узких ниш и отдельных направлений... Наступает новый век, век индивидуализма, и он принесет с собой прорыв в культуре, не имеющий прецедентов в истории человечества».⁴⁾

Небывалый рост популярности и значения Интернета, который при соответствующем техническом прогрессе сетей способен составить прямую конкуренцию телевидению, также был вызван возможностью индивидуальной синергии с окружающим миром.

Проблема массового и индивидуального, как проблема не только чисто гносеологического характера, но и высвободившееся онтологическое противоречие современной цивилизации, не позволит сохраниться вещам в том же состоянии, как теперь. А это означает, что средства массовой коммуникации в будущем станут индивидуальными! Если они сейчас направлены к массовой аудитории, то в будущем будут обращены к каждому в отдельности, к каждому персонально.

Для каждого будет составлена собственная телепередача, собственный художественный фирменный стиль, персональное индивидуальное оформление. Будет проложена персональная коммуникация, также будет персональным содержание этой телепередачи. Сама трансляция будет происходить на персональном уровне. Сейчас это кажется такой же фантастикой и утопией, как когда-то и сами электронные средства массовой информации были утопичными и фантастичными.

Отрицание массового интерфейса можно описать как техносолипсизм. Техносолипсизм — это коммуникативный эгоизм, как крайняя но вместе с тем необходимая форма существования субъекта в условиях техногенной среды. Лингвистическая форма данного понятия исторически и философски имеет негативный характер. Однако крайний солипсизм представляет точку отсчета, а не конечную цель. В качестве методики (что для нас особенно важно), как, например, в картезианстве, он представляет собой коммуникацию в существующей действительности.

Возможен ли обратный импульс, а значит, многомерная и взаимообращаемая коммуникация? Следует также отметить, что техносолипсизм является и категорией коммуникации (суггеста), и категорией восприятия. Техносолипсизм — это неизбежная реакция на массовую культуру, но этот этап необходимо пройти, чтобы перейти к менее резким, но более глубоким (в смысле влияния на онтологию человеческой природы) формам коммуникативной автономии.

В техносолипсизме, как нигде, видна положительная роль технологий, которые устраняют, казалось бы, неустранимое противоречие между коммуникацией и автономией. Только техногенная коммуникация дает такую неожиданную и уникальную возможность за всю историю цивилизации — приблизиться к перцептуальной свободе субъекта. Субъекту более не обязательно вступать в оппозицию к объекту. Мир противопоставлений сменяется новым миром утверждений «я», которые, однако, не влекут за собой гибели цивилизации, как воплощения Целого. Впрочем, и сами коммуникации должны претерпеть качественные изменения.

Положительные последствия для интерфейсов любого типа очевидны. Мечтали ли когда-нибудь дизайнеры и рекламисты о таком по-настоящему неисчерпаемом рынке сбыта, который дарует им коммуникативный эгоизм? Семантическая диктатура, управлявшая коммуникацией, лишается своего права вето, так как коммуникация переходит в стадию саморегуляции, что способствует более высокой степени творческой свободы, когда-либо предоставлявшейся человеку.

Техносолипсизм легализует микроисторию, придавая ей позитивный вектор тяги из экзистенциального ничто в коммуникацию, налаживая тем самым устойчивое взаимодействие между внутренним космосом и внешним пространством. Ведь техносолипсизм в отличие от обычного наивного эгоизма не ведет к замкнутости, а наоборот, приводит человека к наслаждению коммуникацией. Техносолипсизм несет девиртуализацию пространства.

Фирменный стиль для каждого — вот главная художественная проблема искусства будущего! А вместе с ней и проблема индивидуальной семиотики. Техносолипсизм означает конец семантического угнетения субъекта и невозможность административного управления культурой.

Но было бы ошибочным полагать, что техносолипсизм разрушает социальную природу человека. Он возвращает культуре, искусству, а главное, творческому субъекту право на независимое послание.

Корпоративная синергия превращается в энтропию, цивилизации не остается другого выбора, как обратиться персонально к каждому!

А. Дайксель и К. Брандмейер видят индивидуализацию уже в самом знаке: «Наименование (знаком — П.Р.) индивидуализирует. Оно позволяет провести качественную мутацию культуры от массовой вещи к отдельному лицу... И вот толпа идет по улицам и вступает в определенные отношения со знаками. Часто, смеясь, мы поддаемся их привычному на нас давлению и уже изначально оказываемся побежденными. Однако мы всегда отвечаем знаку как личности. Будь то радостная преданность, или гордая вторичная покупка, или разочарованный обмен — эти действия могут производиться отличающим себя от массы лицом».⁵⁾ Однако такой подход не замечает и не учитывает массовое производство знаков, ставшее основой производства, репрезентации и культуры как таковых. К тому же он зацикливается на самой вещи, тогда как момент коммуникации между субъектом знака и субъектом человека не раскрывается, ведь ответ знаку как личности происходит по законам массовой коммуникации.

Классические антиутопии используют глобальную коммуникацию в качестве метафоры подавления личности, антиутопические коммуникации всегда массовые и никогда не индивидуальны.

Роман «451⁰ по Фаренгейту» Рея Брэдбери рисует мир двух коммуникативных оппозиций: книга и телевещание. Естественно, что тоталитарный строй, опирающийся на так называемых пожарных, терпит неудачу. Ведь подобно занимательному перевертышу («когда-то они тушили пожары»), коммуникация-тюрьма переходит в свое отрицание с последующим разрушением всей политической и социальной основы власти. Возможно, именно поэтому антиутопия Запада является, по выражению Маркузе, системой уже «нетеррористического тоталитаризма» (хотя это и служит малым утешением). Однако такое разделение на человечные и бесчеловечные, сближающие и дистанцирующие, холодные и горячие коммуникации в условиях техносолипсизма потеряло бы всякое значение. Ведь книга не является «контраргументом» телевизору в том смысле, что также может быть адресной.

Способность к самостоятельному обрабатыванию входящих образов до сих пор сильно привязана к специфике самого посланника. Нужно ли продолжать развивать эту линию? Ведь самостоятельный образ способен родиться у субъекта как на основе вербального, так и на основе текстуального, интеллектуального, визуального и любого другого воздействия. Возможно ли на этой основе установить перемирие в непрекращающейся «гражданской войне» в коммуникациях?

Впрочем, существует и обратный взгляд, например Ричарда Сеннета, согласно которому «падение публичного человека» называется главным злом современности как «эры радикального субъективизма», а «интимное» ассоциируется с тиранией и «фашистским надзором». Персональное же является не чем иным, как еретическим возвращением «к племенной жизни».⁶⁾ Однако такая концепция базируется на устарелых категориях позапрошлого века и абсолютно не учитывает роль современных коммуникаций. Публичность, выступающая у Сеннета чуть ли не как этическая категория, несет в себе формальный и произвольный подход к коммуникации интерфейсов, не продвигая нас в решении проблемы дальше границ апологии массовой культуры.⁷⁾ Новый гуманизм должен развиваться прежде всего на основе коммуникативной автономии!

Коммуникация будущего — это, в первую очередь, гибкая коммуникация, которую можно настраивать по собственному усмотрению. То есть индивидуальная коммуникация.

Технология будущего — это главенство переменных данных. Очевидно, что и реклама не будет столь субъективно-агрессивной, а перейдет к более мягким, по-настоящему интерактивным установкам, лишенным двусмысленности рекламных выражений («на ваш вкус», «по вашей мерке», «эта обстановка станет вашей»).⁸⁾ Элементарно это выразится в вариативности посылаемого образа. Не просто «Найк — это спорт», а «Найк — выберите это!» — знак успеха, здоровый образ жизни, комфорт, спорт и т. д. Это своего рода уход от коммуникативного моносигнала и открытие эры стереотрансляции в коммуникации.

Корпоративная реклама в будущем будет формировать не спрос, а выбор. Телевидение должно вобрать в себя принцип функционирования Интернета. Его будущее зависит от способности предоставить индивиду персональный канал вещания с интерактивной структурой. В итоге каждый человек будет иметь собственный канал с индивидуальной программой вещания, с возможностью истинного права выбора и обмена. Повторимся, что подобное развитие кажется неправдоподобным только исходя из современного состояния науки и технологий.

Ролан Барт (особенно, если понимать его, по возможности, буквально) склонен даже смириться с определенными жертвами: «...чтобы обеспечить письму будущность, нужно опрокинуть миф об авторе — рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора».

Здесь стоит обратить внимание на еще одно возражение, касающееся боязни потери творца и страха перед нестабильностью объекта при неизбежном становлении интерактивности в техносолипсизме. «Если художник-модернист мог пририсовать усы Джоконде, но сам объект от этого не изменился, то интерактивность меняет произведение, объект исчезает в деятельности, растворяется в киберпространстве, становясь мутным, размытым. Бесконечная вариативность интерпретаций стабильного художественного объекта сменяется принципиально неравными себе ядрами виртуальных вариаций. Место стабильного, определенного результата творческого процесса занимает подвижный, нестабильный технообраз, являющийся таковым не по воле автора, а по определению, как объект виртуального становления. Все это нарушает классический эстетический порядок», — пишет Н. Маньковская.⁹⁾

Однако такой испуг чрезмерен: творец художественного произведения или же целого интерфейса не растворяется в техносолипсизме. Ведь цифровые технологии 90-х от «Adobe» или «Macromedia», снявшие многие барьеры для занятия типографикой или мультимедиа, не уничтожили ни профессиональный дизайн, ни структуру искусства.

Возможность обратного импульса, право на субъект и собственную точку зрения, выраженную не в риторической форме плебисцита, а в коммуникации собственного образа (даже если это и технообраз), не уничтожает ни автора как такового, ни тем более объект, так как такая возможность направлена не на уничтожение, то есть сужение или имплозию, а на расширение коммуникации. Развращенность вторично означаемых сем куда более губительна для объекта. Просто создается мир, в котором много объектов, но много и субъектов. Здесь следует подчеркнуть различение массовости и множественности авторов-читателей (суггеста-перцепта) и их одновременной автономии в коммуникации!

Коммуникативная автономия порождает многозадачный и объемный мир текста вместо торжества общеобязательных контекстов, активно поддерживаемых массовой культурой.

Контекст как необходимое требование социализации часто мешает творческому развитию послания, замыкая последнее в потоке сложившихся в контексте правил и прямых табу. Ведь контекст может вполне обрести силу массового интерфейса. Так, например, во время проведения праздников улицы городов приобретают определенный облик, когда все виды коммуникаций от телевизионного вещания и витрин магазинов до поздравительных открыток и оберточной бумаги вовлечены в единую семиосхему и подчинены ей! На этом фоне, а вернее в этом контексте, любая поздравительная надпись или любая другая пластическая форма знаковой солидарности, пусть даже и имеющая ничтожно малую эстетическую и художественную ценность, будет всегда воспринята положительно и не вызовет того диссонанса, который бы заслужила как самостоятельный текст. В этаком контексте любой визуально-пластический элемент будет автоматически и даже неосознанно восприниматься «красивым», «нормативным» и «адекватным».

Критический анализ интерфейса в данной ситуации будет крайне затруднен. Впрочем, проблема контекста переходит уже в проблему мышления. Восприятие субъективно, этот факт вряд ли кто-то станет оспаривать. Однако, чтобы получить категорию восприятия и категорию субъекта и описать то, что воспринимается, необходимо прийти к обобщениям. Ввести принудительные, объективные категории. Такая модель познания и описания действительности вполне эффективно работала и прежде. Функционирует она и сегодня. Однако сама субъективность познания, наличие множества субъектов индивидуального восприятия всегда раздражали, дразнили умы ученых. Ведь вся структура коммуникаций основана на обобщенном опыте. Торжества субъекта трудно достигнуть в условиях объективных синтетических коммуникаций. Не подойдем ли мы достаточно близко к решению и пониманию субъекта, чтобы последний раз взглянуть в вечность, но уже при индивидуальных коммуникациях будущего?

Только коммуникация способна еще поддержать остатки ценности человеческой личности и ее смысл, избавляя при этом от гносеологического релятивизма. Способен ли техносолипсизм стать своего рода техноидеализмом или принципиальной оппозицией объективации, представляющей, согласно радикальной философии свободы Н. Бердяева, неисчерпаемый источник рабства?

Очевидно, что, опираясь лишь на один теоретический опыт гносеологии, мы не сможем сдвинуть проблему существования субъекта в сложном мире «жиреющих» коммуникаций. Только в сотрудничестве с новейшими технологиями и искусством коммуникация способна найти выход, не прибегая к методам политической и социальной изоляции перцепта, к неисчерпаемым возможностям экзистенциального интерфейса.

¹⁾ Рено Ален. Эра индивида. К истории субъективности. Спб., 2002, с.467.
²⁾ Олива Акилле Бонито. Искусство на исходе второго тысячелетия, с.140—141.
³⁾ Бодрийяр Жан. К критике политической экономии знака, с. 186.
⁴⁾ Цит. по: Кляйн Наоми. No logo, 2003, с.231.
⁵⁾ Дайксель А., Брандмейер К. Магический образ: товарный знак в эпоху массового производства. — В кн.: Товарный знак. Спб., 2002, с. 64.
⁶⁾ Сеннет Ричард. Падение публичного человека. М., 2003, с. 390—393.
⁷⁾ Интересно отметить, что философы, например Бодрийяр, видят проблему современного человека именно в потере интимности, выраженной, в частности, в экстравертности и прозрачности быта. См. Бодрийяр Жан. Система вещей. М.,2001.
⁸⁾ Бодрийяр Жан. Система вещей, c. 31.
⁹⁾ Маньковская Н. Эстетика постмодернизма, с. 309. Сравните подобные замечания с идеальным государством Платона: «...театры, прежде спокойные, стали оглушительным шумом... и вместо господства лучших... воцарилась какая-то непристойная власть зрителей. Началось у нас всеобщее мудрствование и беззаконие, а за этим последовала свободаѕ За этой свободой последовало нежелание подчиняться правителям».

Павел Родькин. Экзистенциальные интерфейсы. М., 2004. С. 115—128.

Вернуться в содержание...