Публикации : 2017

Революция 1917 года: от абстрактного к конкретному

«Поднимающий знамя». Г.М. Коржев, 1957—1958 г.

События 1917 года — Февральская буржуазная, а затем и Великая Октябрьская социалистическая революция — спустя сто лет, в их юбилейный 2017 год, вновь предсказуемо вызвали общественную дискуссию. Возможно, если бы советское общество продолжало существовать, то столетний юбилей стал бы очередной помпезной официозной датой, в которую не вкладывалось бы реального содержания, что, собственно, уже можно было увидеть в позднем СССР. Но это содержание вернулось именно в ситуации социальной контрреволюции, когда на месте демонтированного социализма был восстановлен западный капитализм.

Полемика, как правило, ведется вокруг исторических причин революции и в меньшей степени вокруг ее социальных последствий. Как же понимать революцию? Это вопрос, актуально обращенный не только в прошлое, но и к настоящему — ведь понимание является практическим инструментом всякой социальной политики. Недостаточно знать исторические факты, так как знание фактов не равно их пониманию, а история, как показали ведущиеся в обществе споры, легко поддается идеологической интерпретации и политической ревизии. Современные историки с их массивом «рассекреченных» данных едва ли способны помочь в этом вопросе — история революции становится поставщиком все новых «неоспоримых» доказательств одновременно всем участникам полемики. Что же произошло сто лет назад, как следует понимать произошедшее?

Идеологический и политический мейнстрим постсоветского общества относит революцию к разряду «смуты», «трагедии», чудовищной «катастрофы», «нарушения закона», «отклонения» от «цивилизованного пути» развития, «неудавшегося эксперимента» и т.д.

Такую позицию вполне можно назвать официальной. Разбирать ведущуюся вокруг этой установки полемику не имеет смысла, однако, обобщая сам фокус восприятия революции в массовом сознании, ее политическую репрезентацию, следует выделить одну фундаментальную проблему. Октябрьская революция 1917 года — событие, которое воспринимается и понимается предельно абстрактно. Но это абстракция, которая порождает любые варианты мифологии — неважно, негативной или позитивной. Вот почему современное российское общество — непосредственный социальный «продукт» революции — объявляет эту революцию злом и не видит в такой позиции ничего парадоксального.

Идеологический миф, в который превратилась революция, создает любые искажения, причем не истории как таковой, а социальной реальности для масс, тем более если правящий класс уже выступает носителем противоположных идей и ценностей. Проблема заключается в том, что нельзя рассказать о жизни пролетариата людям, которые никогда не жили в соответствующих условиях, невозможно рассказать о социальном и культурном расслоении тем, кто его не испытывал. Более того, абстрактными понимание революции и представление о ней продолжают быть еще и потому, что общество продолжает жить и пользоваться ее результатами — в виде остатков социального государства, которое общество к тому же воспринимает как данность. Но реальность изменилась. Советское коммунистическое общество вновь превратилось в «утопию», мечтать о которой снова стало «опасным».

Однако именно это радикальное изменение и позволяет осуществить переход от абстрактного к конкретному в понимании такого сложного и противоречивого явления, как Октябрьская революция 1917 года. Именно контрреволюция 1991 года (условная дата, связанная с официальным прекращением существования СССР) является диалектической возможностью перехода к конкретному пониманию сути революции в контексте социальной эволюции всего человечества.

Что же соответствует конкретному пониманию и уровню конкретного? Прежде всего, к конкретному следует отнести материальную сферу социально-экономического базиса, условия труда и условия жизни в их совокупности. Базис не только измеряем научно, но и ощущаем предметно на уровне повседневной жизни как отдельного человека, так и социума в целом. Конкретному соответствуют доступность образования, медицины, жилья, культуры, право на труд и т.д. Собственно, революция и была направлена на достижение этих целей, она не была абстрактной идеологической самоцелью. В противном случае борьба, жертвы были бы бессмысленны — это понимали сами большевики. Да и разве можно ожидать другого подхода от политической силы, основой которой стали исторический и диалектический материализм?

Разрушение «буржуазного государства», со всем вытекающим из него хаосом, стало необходимой жертвой, которая была заплачена за возникновение первого в мире общества с массовой бесплатной медициной, образованием, наукой и культурой, за установление по-настоящему альтернативной социальной и политической системы и, наконец, сильного социального государства. Напомним, что самый страшный вопрос, который был поставлен в ходе Русской революции Владимиром Лениным в период Первой мировой войны заключался в том, можно ли желать поражения в войне собственному правящему классу, отделив его поражение от поражения страны? Ленин ответил на этот в самом деле драматический вопрос положительно и был не понят и не принят, в том числе самой революционной средой (впоследствии Ленин всегда подчеркивал историческую правильность такой постановки вопроса). Практические задачи революции были решены только в советском обществе, что, в конце концов, стало основой человеческого капитала, который демонстрирует поразительную конкурентоспособность на мировом уровне даже сегодня.

Ленин

Автор плаката: Игорь Петрыгин-Родионов

Сила советского проекта до сих пор заключается даже не в идеологии, а социальном устройстве. Ведь то же идеологическое влияние СССР не было монопольным и исключительным: советская версия марксизм-ленинизма и марксизм-сталинизма1) не были приняты западными левыми, а большая часть мира ориентировалось на маоизм. В 1960-е годы советский марксизм перестал развиваться, был мумифицирован, западный марксизм на его фоне дал много оригинальных идей, правда, в итоге выродившись в собственную противоположность. Но неоспоримым преимуществом СССР была его реальная социальная система, которая и была привлекательной альтернативой западному капитализму.

Главным вкладом советского общества в социальный прогресс человечества философ Александр Зиновьев называет построение «реального коммунизма»2).

Реальный, «советский» или «русский», по Зиновьеву, коммунизм следует отличать от идеологического коммунизма, который остается почвой для всевозможных пропагандистских манипуляций, идеологического мошенничества и фальсификаций со стороны как сторонников, так и противников советского общества.

Реальный коммунизм имел множество реальных недостатков, как, впрочем, имел их и реальный Запад в ходе его реальной истории. Однако наличие проблем не отменяет достижений советского общества, долгое время претендовавшего на мировое лидерство в процессе социальной эволюции человечества и на каком-то этапе истории даже опередившего Запад. Речь шла не только о противостоянии между социалистической и капиталистической системами, но и о конкуренции двух сверхобществ, которое определило весь ход мировой истории в ХХ веке. Итоги Холодной войны, казалось бы, поставили окончательную точку в этом процессе: советское общество было деморализовано и атомизировано, а советское сверхобщество вследствие социальной контрреволюции — разрушено. Россия превратилась в периферию западного мира. Масштаб социальной катастрофы превзошел ее геополитическое измерение. История оказалась полностью под контролем западного сверхобщества (т.е. объединения более высокого уровня, чем традиционные национальные государства), что позволило в 1992 году Френсису Фукуяме провозгласить «конец истории»3).

Наступление на социальные права общества, которое сегодня ведется от имени и руками традиционного государства через аппарат глобалистского управленческого класса, отражает реальность глубочайшей деформации всей социальной системы современного человечества. Борьба ведется не за отдельные преференции, не за пенсии, пособия, а за будущую систему социального мироустройства. Предметным содержанием этой борьбы, которую неумолимо проигрывает общество, являются неолиберальные реформы или «непопулярные экономические меры» правительств по всему миру. Путь построения корпоративного государства, по которому идет сегодня Россия, означает для наемных работников:

  • сокращение реальных доходов;
  • рост кредитной задолженности;
  • потерю собственности;
  • потерю постоянной работы и устойчивого социального положения;
  • невозможность накоплений, в том числе и пенсионных.

Современное российское обществознание всячески обходит стороной проблемы классового неравенства, социальной несправедливости и эксплуатации в современном обществе, которые в процессе глобализации давно вышли за рамки собственно экономики. Серьезной теоретической и научной работы не ведется ни по одному из этих направлений (за исключением разве что российских глобалистов и неолибералов), а социалистический путь прямо отвергается политическим классом, все еще мечтающим о возвращении в идиллическую дореволюционную Россию, «которую мы потеряли». Социальное знание сводиться к набору пропагандистских ярлыков, наподобие «свободного рынка», «постиндустриального общества», «цифровой экономики» и т.п. Безальтернативность глобального капитализма утверждается и на уровне современной научной мысли. Британский социолог Майкл Манн, объявленный «Максом Вебером нашего поколения», отвечая на вопросы о феномене власти в XXI веке, прямо говорит о том, что капитализму почти нет альтернативы4). Автономность, по Манну, сохраняет только Китай, а Россия описывается как провальное во всех смыслах общество.

Вот почему, чтобы понять значение Октябрьской революции 1917 года для России и мира, а также смысл ее поражения, свидетелями которого мы стали, следует осмыслить состояние современной мир-системы, уже более чем двадцать лет существующей без какой-либо альтернативы.

Извлечь практический урок на основе базовых социальных явлений и процессов можно и нужно не из истории, а из современности.

Тезис о том, что Россия свернула с общего для «цивилизованного мира» пути развития, несмотря на его идеологическую выраженность, верен. В России действительно был построен новый, не имевший аналогов в мире тип общества. Новизна революционного проекта затрагивала не только политическую, но социально-экономическую организацию этого общества. После демонтажа советского общества Россия фактически престала быть альтернативой Западу. Россия сегодня предлагает мир без войн, основанный на соблюдении законов и международного права, но это все тот же мир социальных противоречий, мир неравенства и «великого разделения» на сверхбогатых и бедных, как его определяет Джозеф Стиглиц5).

Таким образом, Россия в своем социальном развитии вернулась на сто лет назад, став частью «цивилизованного мира», упразднив идеологические противоречия с Западом и установив тот тип социальных отношений, который с некоторыми периферийными отличиями действует в Европе и США. Как в этих условиях можно предлагать миру, например, идею «справедливости», если платная медицина и образование, недоступное жилье, отчуждение и бедность, власть финансового капитала, т.е. все системные условия, на основе которых во всем мире растет великое социальное разделение, в полной мере набирают силу в России? Утверждения о том, что современная Россия является альтернативой мировой гегемонии Запада являются результатом легкой и чрезвычайно опасной подмены реального социального базиса «цивилизационным» подходом к международным делам. Впрочем, еще недавно тема альтернативности России по отношению к западному пути развитию человечества в любом виде считалась маргинальной. Постсоветский политический класс, олигархия, интеллигенция, бизнес всерьез не верят, что Россия является альтернативой западной цивилизации. Современная Россия действительно не является альтернативой Западу, а суверенная внешняя политика не является достаточным основанием для нее. Чтобы стать реальной, а не мнимой альтернативой, нужно изменить социально-экономическую организацию, что требует серьезных ограничений не только от власти, но и от общества.

Конец альтернативной линии социальной эволюции человечества открыл невероятные возможности для негативных социальных преобразований во всем мире. Неолиберальный капитализм стал перекраивать общество, деформируя его и уничтожая достижения, полученные в том числе благодаря Октябрьской революции. В этом отношении непопулярные экономические и социальные решения — это не «ошибки» отдельных чиновников, а текущий процесс настройки идеального положения экономической системы неолиберализма. Социальный «гироскоп» экономического базиса действует безотказно и точно. Общество теряет участие в процессе управления и не распоряжается собственной судьбой. Власть переходит к частному капиталу, который не выбирается и на который уже невозможно оказывать ни влияния, ни давления привычными «демократическими» способами.

Девизом нового дивного мира неолиберальной экономики в буквальном смысле становится тезис: нет денег — умирай!

Социальные бунты и протесты на Западе и их выразители в виде левых сил не могут предотвратить жестких неолиберальных реформ, сегодня у глобалистских элит все меньше поводов разговаривать с обществом и идти ему на уступки. Некогда всесильный социальный субъект разрушается и заменяется новым зловещим феноменом в виде прекариата6), т.е. класса работников не имеющих постоянной занятости. У прекариата нет не только постоянной работы и собственности, но нет и постоянных социальных связей, постоянной идентичности. Прекариат не может самоорганизовываться и создавать устойчивые социальные и профессиональные структуры, возмущение прекариата может быть быстро и эффективно подавлено. Стремительной прекариатизации подвергается молодежь, что закладывает фундамент устойчивого существования неолиберальной системы эксплуатации на долгие десятилетия вперед.

прекариат

Гай Стэндинг. Прекариат — новый опасный класс. М.: Ад Маргинем, 2014. (Фото: garagemca.org)

Карл Маркс в свое время боялся, что социалистическая революция в Европе начнется раньше, чем он успеет закончить «Капитал», — так как революция не может победить без теории. Вопреки расчетам Маркса, революция свершилась на периферии капиталистической мир-системы, в Российской империи, однако подтвердила главный вывод: без научно разработанной теории и идеологии революция обречена только на деструктивные действия и, в конечном счете, поражение. Главным историческим субъектом и носителем нового знания и идеологии в марксизме выступает пролетариат, что объективно отражало тогдашнюю стадию развития индустриального общества. Пролетариат на тот момент являлся движущей силой социальных изменений и перехода общества к новым формациям. Но развитие производственных и общественных отношений во второй половине ХХ века, которые заставили даже говорить о переходе в постиндустриальную стадию, деформировало социальную идентичность масс и их классовое сознание. Так называемые белые воротнички, средний и «креативный» класс перестали отождествлять себя с пролетариатом (т.е. наемными работниками), что изменило содержание их требований к собственному месту в системе и к системе как таковой. Вместе с изменением социального базиса и структуры в обществе происходит стремительная мутация самосознания. Теоретическая и идеологическая база современных левых фрагментарна, деструктивна, а часто абсурдна — именно с такой постмодернистской смесью анархизма, фрейдизма, троцкизма, маоизма левые идут на баррикады.

Сегодня теоретическая база протеста, конструктивная программа преобразований, которую предложил в свое время марксизм и которая была использована при создании советского общества, полностью утрачена. Фактически западные левые отказались от идеи социальной революции и готовы принять тот тип капиталистического общества, который сохраняется и прогрессирует на Западе, сведя борьбу к мелким преференциям или же совершенно второстепенным и навязанным неолиберальным дискурсом псевдопроблемам. Столкновения с полицией превращаются в бессмысленное по своим результатам массовое насилие. Но для социума, лишенного солидарности (выраженной в том числе в совсем не формальном лозунге «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»), буйства футбольных хулиганов, массовые развлекательные зрелища и политические спектакли являются куда более обсуждаемым и значимым событием. В таком дезориентированном виде общество лишено языка для выражения собственных интересов, позитивного проекта социально-экономической и политической организации. Общество стало легким объектом манипуляции, дезинтеграции и эксплуатации. Такая ситуация превращает социальный протест в инструмент деструктивной хаотизации и разрушения общества. Место прогрессивных социальных сил, ведущих реальную борьбу за интересы общества, занимают националисты, экстремисты, террористы, — все те силы, которые подняли голову в самых разных частях мира, включая Россию и все постсоветское пространство.

Переломным моментом исторического развития России, свидетелем которого сегодня мы являемся, стала возможность отказа от социального государства как одного из главных достижений ХХ века.

Против социального государства выступают не только либеральная оппозиция, но и представители правительства, элиты и политического класса, продвигающие целый комплекс неолиберальных реформ. Центральным мифом неолиберальной идеологии является превосходство частного сектора над государственным. Такая ситуация является результатом сознательной политики неконкурентноспособности самого государства. Обществу навязываются услуги частного бизнеса, происходит его просачивание в медицину, образование, пенсионное обеспечение, ЖКХ и т.д. и т.п. Государственная сфера при этом сокращается под предлогом неэффективности и издержек, которые якобы тянут вниз государство, она становится непрестижной и малооплачиваемой. Это та социальная реальность, с которой гражданин России сталкивается каждый день. Но частный бизнес не может осуществлять масштабной социальной проектной деятельности. Возьмем, например благотворительность в царской России: русский торговый и промышленный капитал активно занимался благотворительностью, оставив после себя солидное наследие. Но эта деятельность не смогла решить проблемы массовой безграмотности, отсутствия всеобщей доступной медицины и хоть как-то предотвратить социальную революцию.

Государство отказывается от социальных обязательств, отдавая свои полномочия частному капиталу и лишая тем самым общество альтернативы. При этом государство всячески поддерживает частный сектор, если речь идет, например, о финансовом секторе, постоянно спасая банки, принимая законы и раздавая заказы в пользу транснациональных корпораций. Такая политика приводит к тому, что главной функцией государства становится охрана интересов частного капитала от постоянно возникающих в капиталистическом обществе социальных бунтов и «внешних» конкурентов. Глобализация, впрочем, внесла свои коррективы: война действительно стала вестись не между странами, а элитами против собственных традиционных обществ. Возникающее неогосударство, а точнее, антигосударство, как новая насильственная стадия трансформации традиционных обществ представляет себя значительным шагом вперед. На деле же общество теряет все социальные завоевания ХХ века, которые произошли благодаря Русской революции 1917 года — мы становимся свидетелями колоссальной социальной регрессии. Антигосударство не только перераспределяет власть внутри политических и общественных институтов, но отчуждает все природные ресурсы, физическое пространство и человеческую жизнь в пользу надгосударственных и надобщественных структур сверхобщества. Государство — это власть общества, делегирующего властные полномочия институтам и аппарату власти через политическую систему. Антигосударство — власть сверхобщества, которое никак не контролируется и не выбирается обществом.

Результаты контрреволюции оказались плачевны для масс. Но именно они позволяют со всей отчетливостью сделать выводы об эпохальных событиях 1917 года:

  • Революцию нельзя мыслить как абстрактное «историческое» событие, конкретным содержанием ее вновь наполнила социальная контрреволюция 1990-х годов, проанализировать которую можно только на уровне социально-экономического «базиса» и отношения власти-собственности (на уровне же «надстройки» революция всегда будет оставаться абстракцией).
  • Рассуждения о том, что революция и советское общество как ее результат были «экспериментом», являются фактической капитуляцией и признанием «отклонения» от «правильного» и единственно возможного пути социального развития человечества в рамках западного капитализма. Революция — не «эксперимент», а проект создания общества нового типа.
  • К революции нельзя относиться объективно, ее восприятие и понимание всегда субъективно и исходит из диаметрально противоположных классовых интересов, существующих в обществе. Легитимация субъективности происходит через идеологию.
  • Нельзя выдавать чужие классовые интересы за свои. Классовое сознание остается универсальным и вневременным инструментом понимания и отношения к действительности. «Марксистский классовый подход и методы классового анализа по-прежнему имеют большое реальное значение для анализа и изучения различных сложных явлений современной эпохи. Само собой разумеется, классовый анализ не означает не простое навешивание ярлыков, а, находясь на стороне пролетариата и трудового народа, научное осмысление проблем, четкое разграничение истины и лжи и получение на этой основе правильных выводов»7).
  • Причины революции должны интересовать элиты, методы этого зависят от конкретных исторических условий, а вот результаты революции должны понимать массы, через них необходимо усвоить уроки революции.

Когда восторженные настроения от «свободы», «демократии» и «потребления» быстро улетучились, уступив место реальности капитализма, а общество оказалось лишенным всех социальных достижений советского общества, «тоталитарный совок» стал вспоминаться с ностальгией. Идеализация прошлого в современном российском обществе стала своеобразной психической защитной реакцией, ведь упрощение социальной реальности (неважно, применительно к прошлому, настоящему или будущему) является ковчегом надежды и оптимизма.

съезд КПК

Фото: ©REUTERS/Aly Song

В чем заключаются причины произошедшей переоценки? Ведь советское общество нельзя назвать идеальным, и было бы жульничеством утверждать, что все лучшее принадлежит только прошлому. В конце концов, СССР не смог справится с системным кризисом конца 1970—1980-х годов, являвшегося, как указывал Зиновьев, неотъемлемой и повторяемой частью всех сложных социальных систем, включая капитализм и коммунизм. В этом смысле и предательство правящей верхушки является даже не причиной, а следствием данного кризиса. Фактический провал открытой десоветизации общества в России заключался не в том, что СССР и советский коммунизм были недостаточно плохи или слишком хороши, а в том, что общество не увидело достойной альтернативы советской социальной организации. Общество в полной мере ощутило, что десоветизация означает демонтаж и общества, и государства в интересах западного сверхобщества. Продолжать находиться в пространстве мифов, абстракций, оторванного от реальной жизни понимания революции не просто бессмысленно, но и деструктивно.

Контрреволюция — это диалектический урок, который необходимо усвоить точно так же, как в свое время марксистами и большевиками был усвоен урок поражения Парижской коммуны. Урок этот имеет не партийное, а самое широкое общественное значение.

Ключевой вопрос об альтернативном политическом, социальном и цивилизационном проекте, т.е. качественном отличии, ином пути развития в процессе социальной эволюции, заключается в том, какую цену российское общество и государство готовы заплатить за то, чтобы стать той самой пресловутой альтернативой мир-системе капитализма. В ХХ веке за то, чтобы стать альтернативным историческим субъектом по отношению к западному субъекту в цивилизационном, и капиталистическому, в социально-экономическом отношении, миру советскому обществу пришлось заплатить колоссальную цену. Цена, которая была заплачена советским народом, чтобы стать новой исторической общностью, была осознанным выбором не только теоретиков и практиков Революции 1917 года, но и народа в целом. Подлинная трагедия заключается в том, что реакция вновь возвращает массы к вопросу, какую цену готово заплатить современное российское общество, чтобы сохраниться в качестве социального и исторического субъекта в XXI веке.

1) Идеологическая и теоретическая невнятность российских левых также заключается в неопределенности по отношению к теоретическому наследию Сталина, поставившего идеологическую и политическую «точку» в системе марксизма-ленинизма. С научной точки зрения марксизм-ленинизм более точно было бы определить как «марксизм-ленинизм-сталинизм». На идеологическом и политическом уровне отсутствие ясной позиции у левых парламентских партий по отношению к этой триаде, которая противоречива и вызывает огромный общественный резонанс, заставляет их говорить лишенным живого содержания языком поздней КПСС. Причина такой невнятности объяснима: любая открытая политическая декларация марксизма и его реальное развитие означали бы неизбежную конфронтацию с существующим политическим мировым мейнстримом. Теоретическая нищета российских левых, нежелание решать сложные проблемы идеологии на современном этапе развития России провялятся все острее и очевиднее. Превращение российских левых сил в классические буржуазные партии означает идеологическое выхолащивание и невозможность системно отстаивать интересы наемных работников города и деревни (классического пролетариата и нового прекариата). А отсутствие теоретической базы, как мы видим на примере европейских левых, создает условия их идейной мутации и перерождения.
2) Зиновьев А. Несостоявшийся проект: Распутье. Русская трагедия: [Cб.] М.: АСТ, 2009.; Коммунизм как реальность. Пара беллум. М.: АСТ: Астрель, 2012.
3) Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ: Ермак, 2004.
4) См.: Манн М. Власть в XXI столетии: беседы с Джоном А. Холлом. М.: Изд. дом ВШЭ, 2014.
5) Стиглиц Д. Великое разделение. Неравенство в обществе, или Что делать оставшимся 99% населения? М.: Эксмо, 2016.
6) Стэндинг Г. Прекариат — новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.
7) История международного коммунистического движения / Пер. с кит. — М.: Издательство «Весь мир», 2016. С. 23.

Родькин П. Революция 1917 года: от абстрактного к конкретному // Юбилей с живым смыслом: к столетию Русской революции. Сборник статей. 2017.

 Скачать сборник в PDF

11 ноября 2017 г.

Материалы по теме:

VIII Зиновьевские чтения: дискуссионная панель «Идеи Русской революции в международном контексте»
Международная научная конференция VIII Зиновьевские чтения «Александр Зиновьев и 100-летие Великой русской революции» (видео и тезисы выступления).

Павел Родькин: Революция 1917 года — юбилей с живым смыслом
Наступающий год столетия Русской революции — хороший повод вспомнить о том, что это событие оказалось переломным не только для российской, но и для всемирной истории. Вопрос о месте революции 1917 года и советского наследия в понимании исторического пути страны по-прежнему открыт, и беспристрастное его рассмотрение не слишком выгодно для нынешней политической элиты. Таковы основные тезисы беседы о предстоящем юбилее революции с доцентом НИУ ВШЭ, членом Зиновьевского клуба «Россия сегодня» Павлом Родькиным (интервью ИА EADaily).

Поделиться:

Канал в Telegram

Друзья

Логосклад.ру

© При использовании материалов сайта соблюдение авторства и гиперссылка — обязательны.
© (2003—2017) Павел Родькин

English

Отдельные публикации могут содержать материалы не предназначенные для пользователей младше 16 лет.