Тексты : 2015 : Эстетика смерти как оружие терроризма

Видеоролики с жестокими казнями в Сирии стали привычным публичным жестом и актуальным сетевым контентом, сделанным в расчете на современное информационное общество. Высокопрофессиональный с точки зрения исполнения, срежиссированный и смонтированный по всем правилам рекламного и киноискусства видеоряд стал тем понятным обществу языком и тем оружием, которым черный террористический интернационал воздействует на массовое сознание.

казни боевиками иг

© REUTERS/ Social media website via Reuters TV

Деструктивные идеологии действуют не только словом или религиозным и политическим «учением», но и картинкой, образом, знаком, которые социум не в состоянии оценить этически. Эстетика террора притягательна для современного общества, потому что неотличима от фильма, видеоигры или рекламы. Терроризм «заговорил» с современным обществом потребления на одном языке.

Создаваемое и распространяемое террористами «Исламского государства» (ИГ, запрещена в России) видео является одним из элементов коммуникации с обществом и инструментом воздействия на него. В конце концов, пропагандистская эстетика фашистской Германии, с той же самой людоедской идеологией, была не менее действенным механизмом воздействия на массы и сформировала коллективное бессознательное целой нации, ставшее предметом мучительного изучения франкфуртской школы во второй половине ХХ века.

Медиа-каннибализм и гиперреальность

Эпоха симуляции и симулякров, которую провозгласил в 1990-е французский философ Жан Бодрийяр, оказалась одним из наиболее точных и пессимистичных описаний состояния современного информационного общества. Реальность превратилась в бесконечное шоу, было подчинено ритму и эстетике карнавала, но, увязнув в гиперреальности, общество оказалось не в состоянии различить и отделить добро от зла. Ведь если нет разницы между реальным и нереальным, то нет и разницы между добром и злом.

Бодрийяр использовал философскую абстракцию, но с ее реальными последствиями и воплощениями мир самым непосредственным образом столкнулся только сегодня. Сам Бодрийяр по-настоящему не столкнулся с новыми мультимедийными и сетевыми технологиями, которые после «Войны в Заливе» 1991 года кардинально преобразовали отношение общества к реальности.

Утопия безопасного потребления жестокости и насилия обернулась столь же бессознательным потреблением войны. Образ войны не случайно возникает (и благополучно забывается) в теориях информационного общества, в частности, у канадского философа Маршалла Маклюэна: война и мир в кибернетической «глобальной деревне» соседствуют и воспроизводят друг друга.

Убийства в «прямом эфире», эстетически превосходящие (в силу своего реальности) лучшие блокбастеры Голливуда и новейшие компьютерные игры — актуальный язык потребительской гиперреальности, язык, который в процессе глобализации установил смысловой и эстетический монополизм на все классы общества. Современный террор превратился в глобальное кровавое реалити-шоу.

Потребительское общество занялось теле-каннибализмом в наиболее безопасной для себя форме — игры и шоу. Подпитывать этот каннибализм оказалось чрезвычайно просто, дав обществу то, к чему оно и так уже было готово. Глобальные медиа, формирующие массовое сознание, не вытеснили и не заменили агрессию, в итоге они легитимировали ее.

Эстетика смерти и современное общество

Кардинальный перелом наступил, когда в результате компьютерной революции новые медиа и коммуникационные технологии стали доступны всем. После первой войны в Ираке и Югославии общество потребления потеряло монополию на медиа.

Можно сколь угодно осуждать общество потребления, но нельзя забывать о реальных причинах произошедших изменений. Эстетика смерти и насилия — это язык социального отчуждения и неравенства.

Общество отождествляет и представляет себя одновременно палачом и жертвой транслируемых ужасов. Только в таком извращенном виде современный человек и может преодолеть чудовищное общественное отчуждение, ставшее нормой.

Современная неолиберальная социальная система утилизирует и выталкивает «лишних» людей в пространство хаоса. И если раньше такой средой были локальные ячейки националистов и радикалов, изменившийся масштаб в контексте глобализации войны потребовал в полной мере использовать язык массовый культуры.

Социальная деструкция общества невозможна без его этической деформации, в чем так преуспела массовые культура и искусство, активно героически разрушавшие табу и скандально преодолевавшие ограничения традиционного общества. Идеология ненависти и человеконенавистничества — не архаика, а явления постчеловеческой современности, не противоречащая новым технологиям и эстетике общества потребления.

Эстетика смерти и эстетика возмездия

Теряя связь с реальностью, заменив ее на постмодернистские симулякры, общество становится беззащитными перед вызовами, способными эту самую реальность изменить самым радикальным и негативным образом. Но можно ли бороться с эстетикой смерти черного интернационала, не затронув системные основания нашего общества?

Пока общество потребления может противопоставить те же самые образы, на той же самой технологической платформе. Реализм и гуманизм, столь трудно поддающиеся форматированию, в современном информационном капитализме не собирают нужных рейтингов, и потому убыточны.

Таким образом, современное западное общество или общество, организованное по западным цивилизационным стандартам, не может содержательно противостоять деструктивным идеологиям, не пересмотрев собственную культуру. Бессмысленно противостоять злу развлечением или другим злом.

Современное искусство, кино, медиа настолько заигрались в инфернальность, что ответ эстетики смерти не может быть сформулирован. Отрезание голов на камеру, массовые казни мирных жителей и пленных являются продолжением всего того, что мы потребляем в кино, медиа, играх.

Противопоставлять эстетики смерти возможно эстетику возмездия. Это и осуществляет Россия, вернувшаяся в реальную историю. И на этом пути было бы крайне опасно уподобится соблазну гиперреальности западного общества.

РИА Новости: Эстетика смерти как оружие терроризма

РИА Новости

22 декабря 2015 г.

Материалы по теме:

Доктрина шока: от чикагских мальчиков до Черного интернационала
Доктрина шока — технология травматического воздействия на общество, возникающего в результате массовых общественных потрясений, террористических атак и природных катаклизмов, которая изначально была разработана идеологами Чикагской школы экономики для проведения неолиберальных экономических реформ в странах третьего мира.

В какую войну вступает мир
Закончилась не только эпоха общества «всеобщего благосостояния» в виде «евросоциализма». Перезагрузке подлежит и само европейское общество, его культурные коды и историческая память. Пресловутый «закат Европы» — это в первую очередь демонтаж общества, а не пересмотр границ или передел рынков.

Идеология терроризма и современное общество
Круглый стол на тему: «Идеология терроризма: что общество может противопоставить идеям ИГ?» (видео и тезисы выступления).

Aesthetics of death as a terrorist weapon

ВInternational terrorism uses consumer society’s language and technology for self-advertising, says Zinoviev Club member Pavel Rodkin.

Footage of atrocious Syrian executions has become customary public gestures and popular Internet content designed for contemporary information society. Technically irreproachable according to the standards of commercial clips, they address the public in its conventional language and are tools international terrorists use to subjugate mass consciousness.

Verbal religious and political doctrines are not the only weapons of destructive ideologies: They also use imagery and symbols that the public fails to assess ethically. The contemporary public is drawn to the aesthetics of terror because it speaks the idiom of movies, video games and commercials. Terrorists have learned consumer society's language to talk to it unhindered.

The "Islamic State" (banned in Russia) makes and distributes footage, among other tactics, to influence the public. In the past, we see a no less effective indoctrination tool. That was the propaganda aesthetics of Nazism — bearer of the same human-hating ideology, which formed its country's collective unconscious, and which the Frankfurt School scrutinized in the second half of the 20th century.

Media cannibalism and hyperreality

French philosopher Jean Baudrillard described the present in the 1990s as an era of simulacra and simulation — one of the most precise and pessimistic definitions of contemporary information society. Reality has degraded into an endless show ruled by carnival rhythms and aesthetics. Once it got stuck in hyperreality, in which the difference between the real and the unreal is gone, society became unable to tell good and evil apart.

The scholar did not have a full taste of the latest IT, which reversed public attitudes to reality after the Gulf War of 1991. The world has encountered his materialized abstraction only now.

The utopia of safely consumed violence has brought us unconscious consumption of war. It is not by chance that the image of war emerges (only to be safely forgotten) in information society theories, particularly in Marshal McLuhan's online "global village," where war and peace are mutually reproducing neighbors.

Terror has turned into a global gory reality show as live-cast murder is by all means superior to violent scenes in Hollywood movies and computer games. Real violence is the language of consumer hyperreality, whose semantic and aesthetic monopoly has spread to all social strata with globalization.

Consumer society is playing tele-cannibalism in its safest form of shows and games. It is easy to cultivate such cannibalism by giving the public what it has long been ready to get. The global media that form mass consciousness have not ousted or replaced aggression but merely legitimized it.

Aesthetics of death and modern society

The change came with the digital revolution and universal access to the new media and communication technology. The first Iraqi war and the Yugoslav tragedy robbed consumer society of its media monopoly. You can find fault with consumer society as long as you like, but don't forget what really underlies the change.

The aesthetics of death and violence speaks the language of inequality and social alienation. Society identifies itself at once with the victim and the tormentor as it views live-cast horrors. That is the only, if perverse, way to overcome tremendous social estrangement, which has become a norm.

The contemporary neo-liberal social system casts those unfulfilled out into chaos. It was recently the chaos of small nationalist and other radical communities. Now, the globalized war context demands the language of mass culture used to the fullest.

Social decomposition is impossible without the ethical deformation of society, in which mass culture and art excel with their audacious breaking of taboos and limitations of the traditional community. The ideology of hatred is not archaic but post-human. It does not clash with the latest technology and agrees with consumer society's aesthetics.

Aesthetics of death and aesthetics of vengeance

As society gets out of touch with reality, which it replaces with post-modernist simulacra, it stands defenseless face to face with challenges that can transform this same reality radically for the worst. Yet can one fight the international terrorist aesthetics of death without disturbing the system-wide basis of our community?

Meanwhile, consumer society can counteract it only with the same imagery on the same technological platform. Realism and humanism are hard to re-format. They don't rate high enough under information capitalism, which means they work at a loss.

The contemporary Western community, or one organized according to the Western cultural standards, cannot offer substantial resistance to destructive ideologies unless it thoroughly rehashes its own culture: There is no way to repulse evil by entertainment or by another evil.

The modern arts, cinema and media have flirted with Hell for too long. They have no reply to the aesthetics of death. Telecast beheadings and massacres of innocent civilians are an extension of what we consume via movies and games.

It is possible, however, to counterbalance the aesthetics of death with the aesthetics of vengeance. That's what Russia is doing after it turned back to real history. Formidable danger awaits us on this road, however — the danger of being tempted by Western society's hyperreality.

Zinoviev Club: Aesthetics of death as a terrorist weapon




Друзья

Логосклад.ру

© Любое использование материалов без согласия автора не допускается.
При использовании материалов сайта соблюдение авторства и ссылка на prdesign.ru — обязательны.
© (2003—2017) Павел Родькин

English